Посвящается моим девчонкам: жене Арзу и дочери Амаль

Предисловие

В апреле я посетил Дербент и фотолабораторию, которая прошла в арт-резиденции «Сильно». Там я впервые в жизни представил свою работу на публике. Но это не единственное, что делает эту поездку особенной. Много чего случилось со мной впервые:

• — Впервые заявил о себе как писатель, а не как руководитель дизайн-студии.
• — Впервые за много лет я всерьёз размышлял, куда хочу потратить следующие 10−15 лет своей жизни.
• — Мы с женой впервые путешествовали вдвоём с осознанием, что через два месяца нас будет трое, и наша жизнь навсегда изменится.
• — Впервые я отвечал не только за себя и за жену, но и за нашего будущего ребёнка, и ощущал будущую роль молодого отца, которая одновременно и волновала, и вдохновляла меня.

Сейчас, когда я пишу эти строчки, с поездки в Дербент прошло почти четыре месяца. Моей дочери уже месяц, и моя главная работа сейчас — быть хорошим мужем и отцом. Когда появляется свободное время, я сплю, ем, тренируюсь и, если остаются силы, пишу.

До поездки всё казалось важным. Казалось, что ничего нельзя упускать. И казалось, что на всё ещё есть время. А теперь я знаю, что важно лишь то, что выстояло и не отвалилось в момент критической нагрузки. Собственно, это эссе я написал в перерывах между ночными кормлениями, пока дочка спала.

* * *



В поездке я много снимал, размышлял и делал заметки. Вернувшись домой, я подумал, что было бы здорово объединить мои записи и фотографии в формат дневника. Но если рассказывать про каждый день, про каждую встречу, про всё, что я видел и пережил, получится целая книга.

Тогда я придумал себе ограничение. Что если в моём дневнике будет всего семь фотографий? Что я хочу рассказать о Дербенте, о местах и людях, которых я там встретил, в семи кадрах, в семи коротких заметках?

Я рассказал о своей идее Кристине Бандзеладзе, куратору образовательных программ «Сильно», и она сказала: «Тексту надо жить. Пиши, а мы поддержим!»

Так появился этот фотодневник. Теперь он ваш.

Приятного чтения!

Евгений Лепёхин
Тюмень, 17 июля 2026 г.

29 марта. Накануне

Внутри тлеет чувство, что мне срочно нужно на Кавказ, что именно там я пойму что-то очень важное про себя, людей и мир. Не бывает, что человека без причины тянет куда-то, в какое-то конкретное место на земле. Должна быть причина. И, видимо, я такой человек, для которого жизненно необходимо искать свою правду. Без неё я умираю, угасаю. Без правды, без познания, без путешествий я не живу.

* * *



Ответы, которые мы получаем в жизни, напрямую зависят от того, как мы формулируем вопрос. Вот, например, мы часто спрашиваем себя: «Что же мне делать?» Но этот вопрос никак не помогает найти ответ. И тем не менее мы назначили его чуть ли не самым главным вопросом всей жизни. Но стоит нам развернуть вопрос лицом к миру, задать его вовне, как всё встаёт на свои места. Не «что мне делать», а чего хочет от меня эта ситуация? Или если вы верите в высшую силу, то чего хочет от меня Бог в этой ситуации? В такой формулировке вопрос облегчает поиск ответа, а главное, делает его более точным, помещает его в контекст, в котором находится человек.



* * *



Всё чаще склоняюсь к мысли, что мы лишь проводники высшего замысла. Да, мы жмём на спуск фотозатвора и набираем слова на экране. Но откуда пришли эти слова? Кто так организовал предметы в пространстве в тот самый момент времени, когда мы оказались рядом? Всё это сделали не мы.

Не мы выбираем кадр, а он нас. Не мы выбираем, о чём писать, а тема или сюжет выбирает нас. Не мы выбираем ситуацию, а она нас.

Наша ответственность — это намерение творить, твёрдая решимость воплотить его в жизнь и убеждённость, что высший порядок устроит всё таким образом, что нам удастся осуществить задуманное. Мы никогда не знаем, куда приведёт нас этот путь. Таинство создания — вот главная причина, зачем люди занимаются искусством.

4 апреля. Поезд

Вдали я видел сквозь туман,

В снегах, горящих, как алмаз,

Седой незыблемый Кавказ;

И было сердцу моему

Легко, не знаю почему.

Мне тайный голос говорил,

Что некогда и я там жил,

И стало в памяти моей

Прошедшее ясней, ясней…

Михаил Лермонтов, «Мцыри»

* * *

Я проснулся от духоты и грохота, с которым дверь тамбура ударялась о батарею в коридоре. Нехотя разлепив глаза, я взглянул на часы — 8:27. Через пять часов мы будем в Дербенте. Окно было зашторено, но солнце нагревало воздух в купе даже сквозь плотную ткань. Моя жена мирно спала на нижней полке напротив. Дверь в коридор была открыта: в нашем купе не было форточки, и единственный источник свежего воздуха — окна в общем проходе.

Я сунул ноги в шлёпки, встал, потянулся, повиснув на поручнях над дверью в купе, и шаркая вышел из купе. Утомительная чёрная саратовская степь за окном сменилась на зелёные луга, виноградники и редкие домики с абрикосовыми деревьями во двориках. На горизонте, в дымке облаков, показались заснеженные вершины Кавказа.

Обе форточки, которые я оставил открытыми перед сном, были закрыты. «Теперь ясно, почему в вагоне так душно. Видимо, проводница», — подумал я и снова откинул их. В вагон ворвался свежий утренний воздух. Дышать стало легко. В жизни такое сплошь и рядом. Люди закупоривают окна и добровольно преют в душных автобусах, вагонах и кабинетах, а потом говорят: «Меня продуло». Хотя давно известно, что от сквозняков заболеть нельзя. Зато от вирусов и микробов в непроветриваемом помещении — легко.

Жизнь некоторых людей похожа на борьбу с открытыми форточками. Они боятся впускать новое и неизвестное в свою жизнь и осуждают тех, кто делает это легко и непринуждённо. Не потому что знают жизнь лучше, а потому что боятся оказаться неправы и выглядеть глупо. Но страх — плохой спутник. С ним жизнь похожа на комнату с запертыми «окнами»: внутри копятся неразрешённые конфликты, застарелые убеждения, подавленные чувства и злоба, очень много злобы.

Страх не выдержать мир зреет и живёт в тех, кто не способен выдержать себя и уединение. Все конфликты, всё несовершенство мира, с которым мы сталкиваемся каждый день, — это, в первую очередь, столкновение с собой, своими установками и убеждениями. Ведь может оказаться, что какие-то из них устарели или неверны, и тогда нам придётся их менять и искать новые. А это больно и страшно. Точно так же, как для некоторых людей страшно открыть форточку и впустить в комнату свежий воздух.

Душные вагоны, автобусы и кабинеты существуют лишь потому, что мы боимся открыть форточку. Но свежий воздух не попадёт туда сам. Его надо впустить.

Размышления о форточках и людском малодушии разогнали аппетит. Я заварил кофе «три в одном» и, встав у окна, стал медленно потягивать его уже безо всяких мыслей.

5−6 апреля. Пляж

Вечером, 5 апреля, мы собрались на лекцию по истории фотографии. В лектории стоял лёгкий гул: все сидели парочками и что-то обсуждали, как в комнату энергично вошла девушка с прямыми каштановыми волосами. На ней было платье графитового цвета с прямым кроем. К груди она бережно прижимала стопку книг и ноутбук. Это была Ксения, куратор нашей фотолаборатории. В её взгляде и мягкой улыбке чувствовались лёгкость и непосредственность.

В тот вечер Ксения страстно знакомила с фотографами, имён которых я никогда прежде не слышал. Я разглядывал их работы и не верил, что это фотографии. Выглядели они так, словно были сделаны мимолётно, походя, без особых усилий. Я не верил, что бывает такой насыщенный, глубокий синий и кровавый красный. Некоторые снимки выглядели настолько идеально, что казалось, будто это компьютерная графика или фотомонтаж.

Но чем дольше я смотрел на эти фотографии, тем больше деталей, смыслов и глубины в них находил. Только тогда я начал понимать, что не так важно, что попало в кадр, как то, что осталось за ним. Возможно, последнее даже важнее. Это осознание позволило смотреть на фотографии не так поверхностно, как я делал это прежде. Я стал видеть там то, чего там не было. Людей, звуки, запахи, блики света на стёклах.

* * *

Утром следующего дня мы поехали на городской пляж. Это была наша первая вылазка после затяжных дождей. На пляже было пустынно. Дул резкий, холодный ветер. Вода у берега была мутно-коричневого оттенка из-за поднявшегося из-за ливней ила. Песок отливал красноватым оттенком. Арзу, моя жена, неспешно побрела к воде по этому марсианскому песку, чтобы полюбоваться на волны, а я шёл чуть поодаль и отчаянно высматривал кадры.

«Ну и что я тут наснимаю?! Ерунда какая-то. Надо было пойти в город», — досадовал я. Однако через какое-то время я стал замечать необычные ракурсы. Уходящую в горизонт по диагонали кромку пляжа. Бурлящие белые волны. Тени от шляпок-грибов, которые словно парили над песком. А потом увидел Арзу. Она стояла у самой воды и смотрела вдаль. Я не помню, почему, но я поднял камеру и сделал несколько снимков. Лишь потом, пересматривая фотографии, я понял, что произошло.

Кадр выбрал меня. В тот момент я не думал ни о красоте композиции, ни о славе, ни о том, что хочу сделать фото моей жены, чтобы порадовать её. Я лишь почувствовал, что не могу не запечатлеть этот момент, не могу его упустить. Что-то внутри подтолкнуло меня поднять камеру и сделать кадр. Что это было? Я не знаю.

* * *

А вечером была лекция про Пола Грэма и Гвидо Гвиди, любимых «тихих» фотографов Ксении. Она, конечно, не сказала об этом прямо, но я понял это по её горящим глазам и детскому восторгу, который озарял её лицо.

Работы Грэма мне сразу понравились. Они были наполненным и завершёнными, в них чувствовался характер. А вот снимки Гвидо Гвиди привели меня в исступление. Прежде, когда я видел подобные фотографии стен, дверей и светотеней, я думал про себя: «Ну что за ерунда? Так ведь может каждый, и где тут искусство?!» Я чувствовал себя обманутым и не мог понять, зачем кому-то понадобилось снимать стены домов. А учитывая сегодняшние цены на фотоплёнку, это и вовсе выглядит как жуткое транжирство.

Некоторое время я пребывал в этом сопротивлении, пока не попробовал снять что-то похожее сам. Гвидо Гвиди сделал то, что многие фотографы себе запрещают: позволил не выбирать кадр, а позволил кадру выбирать его. Он разрешил себе не думать о том, в какую серию войдёт этот снимок и войдёт ли вообще. Он позволил себе тратить плёнку на всё, что будет достойно снимка, всё, что он считает красивым. А остальное не имеет значения.

Часто мы говорим самим себе «нет» раньше, чем услышим это самое «нет» от мира. Главный враг нашим мечтам, устремлениям и идеям — наш собственный разум, который устанавливает потолок задолго до того, как мы даже сделаем первый шаг. Беззвучный манифест Гвидо Гвиди и его тихих фотографий можно сформулировать так:

«Бери камеру и нажимай на спуск. Не сдерживай себя. Позволь себе безрассудство, позволь себе играть».

7 апреля. Рассвет в Кубачи



Утром мы выехали с ночёвкой в высокогорное село Кубачи. Дорога туда сложная: местами её размыло дождями, где-то идёт ремонт и нет асфальта, только грунтовка. Изначально мы планировали ехать в Кубачи 6 апреля, но накануне местные жители передали, что в горах выпал снег, и если он начал таять, распутица могла усилиться. Однако узнать этого заранее мы никак не могли. Поэтому было решено выждать сутки и выехать следующим утром.

* * *

В Кубачи мы добрались уже заполдень. Там нас ждал Мурад, ювелирный мастер и наш гид, с которым мы проведём следующие два дня. Моя жена осталась отдыхать в доме, а мы всей гурьбой во главе с Мурадом двинулись в сторону Кубачинского художественного комбината.

Комбинат видно с любой точки села. После минарета мечети это самое высокое здание в Кубачи. После экскурсии по комбинату меня охватила тоска. Территория и все помещения, кроме пары комнат, отведённых под музей, находятся в запустении. Официально комбинат на ремонте, но выглядит всё совершенно заброшенным и никому не нужным, кроме нескольких энтузиастов вроде Мурада и самого директора комбината. А сколько ещё в России таких вот производств и посёлков?

На закате мы поехали прогуляться по старой части села. Она тоже оказалась почти полностью заброшенной и напоминала собой средневековые лабиринты. Улицы в этой части села располагались прямо на склоне горы, плавно перетекая одна в другую, сменяя уровни. Застройка, которая издалека выглядела хаотичной, вблизи оказалась вполне логичной: когда кто-то строил дом, его крыша становилась фундаментом и полом для соседского дома сверху. И так от основания до самой вершины горы.

В тот вечер я снимал мало, так как съёмка в сумерках — дело непростое, особенно для такого неопытного фотографа как я. Пересмотрев вечером отснятый материал, я окончательно приуныл, потому что кадров, которые бы можно было взять на выставку, не было. Расстроенный своим невезением и утомлённый прогулкой по горному селу, я уснул, едва моя голова коснулась подушки.

* * *

Ночью я проснулся и несколько секунд лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в стены комнаты и пытаясь уловить хотя бы шорох травы или дуновение ветра за окном. Ничего. Стояла полнейшая тишина. На часах около четырёх утра.

Я взял камеру и вышел на балкон, с которого открывался вид на всю новую часть села и вершины соседних гор. Светало. Я сделал несколько кадров и уже собирался заканчивать съёмку, как услышал странный глухой стук. Оглядевшись, я увидел мужичка, который тяпкой рыхлил землю на соседнем участке. Стук его тяпки о застывшую землю разносился вниз по склону горы и растворялся в ущелье.

 Думает ли он об успехе, о лайках, о просмотрах? Есть ли вообще в его лексиконе понятие «успеха»? Вряд ли. Для него успех — это хорошая погода и крупный урожай в конце лета. Но никак не картинки в телефоне.



Забавно, что успеть, успех, спешка — однокоренные слова. И в нашем представлении успех тоже связан со спешкой. Мы постоянно куда-то опаздываем, от кого-то отстаём. Но это всё чушь, которую мы сами себе придумали.



Нет никакой гонки. Мы никуда не опаздываем, ни от кого не отстаём и никого не опережаем. Мы всегда вовремя и ровно там, где должны быть, где выбрали быть.

Наши выборы привели нас сюда, в эту точку.

 И лучшее, что мы можем сделать — отдаться моменту целиком, без остатка, как кубачинский мужичок, который вышел из дома на рассвете и неспешно возделывает свой огород.



Мужик из Кубачи знает, что никуда нельзя опоздать, и потому в его действиях нет суеты. Он полагается лишь на себя, но помнит, что не всё зависит от него. А потому он не ждёт похвалы и признания. Не ждёт лайков и комментариев в духе: «Какой ты крутой!» Ему не нужно подпитывать своё эго извне. Он знает, что есть земля, и она должна быть возделана, и что в пять вечера солнце скроется за соседней горой, и настанет время для сна, а завтра всё начнётся заново.

 А мы всё перепутали. Мы решили, что смартфоны, интернет и искусственный интеллект сделали нас богами. Но я видел, как хрупка наша сила.



На второй день нашей поездки в Дербенте на восемь часов отключили связь. Ни мобильного интернета, ни сети. Ни вызвать такси, ни оплатить что-либо, ни позвонить жене, чтобы узнать, как она. В тот момент я почувствовал ужасную беспомощность. И это только связь. Что будет, если забрать у нас электричество?



Всё, что остаётся в таких ситуациях — это люди. И вот люди у нас замечательные. Здесь, на Кавказе, особенно. Женщина в пекарне дала пароль от вайфая, чтобы я мог позвонить жене. А азербайджанец по имени Мирмуса оставил свои дела и бесплатно довёз меня до дома, когда я уставший и промокший проходил мимо.



Настоящая сила в людях. В нас самих. В наших сердцах и поступках. И чтобы её почувствовать, не нужно спешить. Как раз наоборот.

Я вернулся в комнату, лёг в кровать и провалился в сон под ритмичный стук тяпки. А когда проснулся спустя четыре часа, мужик всё ещё рыхлил свой огород.

8 апреля. Гаджи и Манаба

На следующее утро бо́льшая часть ребят из нашей группы вместе с Мурадом пошли пешком до заброшенной горной деревни Амузги, а я и ещё несколько человек решили остаться и повторно обойти старую часть Кубачи. Было солнечно, и мне хотелось побродить по этим узким, старым улицам и насладиться уединением.

Спустившись от старого кладбища вниз, я попал на одну из улиц старой части села. Все дома здесь были заброшены. Что стало с их жителями? Умерли? Переехали? Если последнее, то почему решили уехать? Эти вопросы роились в голове, пока я неспешно брёл по узким тропинкам, выложенным горным камнем.

На одном из перекрёстков одна из тропинок шла вниз на улицы, где мы гуляли накануне вечером, а другая тянулась вверх и скрывалась за углом одного из домов. Я решил подниматься вверх, так как дома там выглядели более «живыми», и я надеялся, что мне удастся найти кого-то из местных жителей, расспросить их об истории села и, может, сделать несколько хороших портретов. Солнце освещало пустынные улицы и отражалось от луж, создавая красивые блики на стенах заброшенных домов и пристроек.

Большая часть домов, которые попадались мне на пути, были заперты навесными замками. Над дверьми висели старые адресные указатели: третий квартал, дом 5, седьмой квартал, дом 34. Казалось, что совсем недавно здесь ещё кипела жизнь, что жители просто ушли на работу, а дети в школу, и вот-вот хозяин этого дома выйдет из-за угла, подойдёт к одной из таких дверей, достанет ключи, отомкнёт замок и пригласит меня внутрь.

* * *

Тропинка пошла резко вверх и вывела меня к автобусной остановке. Рядом с забором, который тянулся вдоль обрыва, стоял невысокий мужчина. На нём был плотный шерстяной свитер, брюки и галоши. Руки он держал в карманах. У него было интеллигентное лицо, нос с лёгкой горбинкой, на котором сидели очки с толстыми линзами. Подойдя поближе, я поздоровался:

— Салам алейкум!

— Алейкум салам!

Он поднял на меня свои полные печали светло-карие глаза и снова отвёл их в сторону, глядя куда-то мимо. «Должно быть он часто приходит сюда побыть один, а я нарушил его привычную рутину», — подумал я.

— Заблудились? Подсказать вам дорогу?

— Нет-нет, всё хорошо.

— Откуда приехали?

— Из Тюмени, Сибирь.

— Далеко же вы забрались. По путёвке?

— Нет, мы с группой, у нас фотоэкспедиция. Приехали поснимать Кубачи, чтобы потом сделать выставку в Дербенте. Хотя я не фотограф, а писатель. Но мне нравится снимать, особенно на плёнку.

— Я много лет работал фотографом в Ташкенте. Снимал людей в фотоателье.

— А у меня мама родилась и выросла в Ташкенте! Как вы там оказались?

— По молодости уехал.

— А почему вернулись?

— Когда Союз распался, местные нас стали притеснять…

— Чем же вы им не угодили?

— Знаю, звучит странно, ведь что они нерусские, что мы, и всё же, такое было.

Мы одновременно замолчали и посмотрели вниз. Вдоль подножия горы бежевой лентой тянулась дорога, по ней проехала «Нива» и исчезла за соседней вершиной, на которой стояли три дома.

— А где вы остановились, кстати?

— В доме Куртаевых. Это здесь недалеко.

— Да, я знаю.

Внезапно мужичок окинул своим грустным взглядом дома вокруг площади, поднял руку и, показывая на каждый дом по очереди, стал говорить:

— Вот здесь никто не живёт. И вот здесь пусто. Эти только на лето приезжают, а так живут в Махачкале. Здесь тоже пусто. И здесь…

— А сколько жилых домов осталось в старой части?

— Около тридцати, думаю.

— Остальные все заброшены?

— Да, практически все. Дешевле построить новый дом в другом месте, чем чинить старый. Улицы здесь узкие, подвозить материалы и замешивать цемент очень сложно. Никто не хочет этим заниматься. Поэтому люди оставляют дома и уезжают.

Мы снова помолчали, потупив взгляд. Печаль, переполняющая сердце этого мужичка в полосатом свитере с растрёпанными седыми волосами, разлилась в воздухе. Наконец я вспомнил, что хотел сделать портреты местных жителей.

— А можно я вас сфотографирую? Это для выставки.

— Нет, не надо, — засмущался мой собеседник, и улыбнувшись, добавил, — Хоть я и работал фотографом, сам я не люблю фотографироваться.

— По-моему вы очень фактурно выглядите.

Вот всегда так. Почему красивые от природы люди считают, что они не могут быть никому интересны и им не стоит фотографироваться? Но настаивать я не стал. Смирившись с очередной неудачей, я хотел было распрощаться, как мужичок вдруг махнул рукой в сторону заброшенных домов:

— Пошли, попьём у нас чай

— С удовольствием! А как вас зовут?

— Гаджи. А тебя?

— Женя.

— Пойдём, Женя!

* * *

Дом Гаджи выглядел ухоженным снаружи и оказался точно таким же внутри. Над входной дверью висела подкова, а в просторной и светлой прихожей было прохладно. Пахло выпечкой. Мы разулись, надели на ноги джурабы и вошли в гостиную.

За столом сидела пожилая женщина в белой полупрозрачной косынке, расшитой цветами наподобие ромашек. Со спины платок доходил ей до пояса. Её руки лежали на столе, а рядом стояли армуд с чаем и блюдце, наполненное домашним щербетом. Она смотрела телевизор. Услышав наши шаги, она обернулась, и Гаджи представил нас.

— Это моя жена. Её зовут Манаба. А это Женя, фотограф.

Лицо Манабы было изрыто морщинами, но моё внимание привлекли её руки. Это были руки, которые с малых лет не знали ни дня отдыха. Глаза у Манабы были такими же грустными и добрыми, как у Гаджи. Жестом она пригласила нас за стол. Ни улыбки, ни слова в ответ. В другой части планеты можно было бы счесть это за неприветливость, но я знал, что это всего лишь скромность кавказской женщины.

— Вы любите самсы? — вдруг прервала она тишину вопросом.

— Обожаю! Бабушка всегда в детстве готовила пряные с тыквой.

— У нас сегодня с мясом. Я недавно поставила. Через 10 минут будут готовы. А пока сделаю вам чай. Хотите домашний сахар?

— Хочу. А чем он отличается от магазинного?

Я расспрашивал Манабу про самсу, про домашний сахар, про платок, что она носит. Завидев, однако, что ей неловко от такого чрезмерного внимания, я старался делать паузы, но всё равно каждый мой вопрос осветлял её изрытое морщинами лицо мягкой улыбкой. От смущения она прятала взор.

Вскоре она подала на стол большое блюдо, полное дымящихся треугольных самсушек. Только в этот момент я понял, что страшно проголодался. Как сказал Гаджи, дело не только в непривычной для городского жителя физической нагрузке, но и в свежем горном воздухе, который очень благотворно влияет на аппетит. Вероятно, поэтому в горской кухне много мяса, теста и жирных бульонов. Чтобы жить в горах, нужна выносливость. А на одних десертах и шоколадках далеко не уйдёшь.

Пока мы ели самсы и пили чай с горными травами из армудов, Гаджи показывал мне свои фотографии. Снимал он на телефон и делал это умело. У него отличный глазомер: кадры были хорошо выстроены и продуманы. Снимал он в основном горы и местную природу, иногда попадались фотографии с семейных ужинов и вылазок на природу с друзьями. Манаба сидела чуть поодаль и смотрела телевизор, время от времени включаясь в нашу беседу. Узнав, что я здесь с женой и что мы ждём ребёнка, она наложила целый кулёк горячих самс, а потом вышла из комнаты и вернулась с двумя парами джурабов.

— Те, что побольше, для жены, а вот эти — для дочки, — сказала Манаба и передала мне пару крохотных носочков. А потом, сделав паузу, по-доброму нахмурила брови и добавила. — А самсу всю отдай жене. Передай ей, чтобы хорошо ела и побольше отдыхала.

— Обязательно. Спасибо вам огромное!

Мне хотелось провести побольше времени в доме Гаджи, но я обещал жене прогуляться по селу до отъезда из Кубачи. Тем более, что в ущелье зашёл туман, и надо было торопиться. Мы с Гаджи обменялись номерами телефонов и адресами электронной почты, чтобы писать друг другу, и стали прощаться. Я ещё раз поблагодарил Манабу за тёплый приём. Она улыбнулась и неловко махнула рукой на прощание.

Гаджи проводил меня до площади, где мы встретились, и показал тропинку, по которой можно быстро подняться к центральной площади, откуда до дома Куртаевых оставалось минут семь-десять пешком. Мы пожали руки на прощание, и я пошёл вверх по улице, а он побрёл обратно в сторону дома. Мне вдруг стало грустно, и я обернулся. Гаджи шёл медленно, слегка ссутулив спину. Я дождался, пока он скроется за поворотом, и продолжил подниматься в гору.

9 апреля. Туман

Когда я вышел от Гаджи, туман уже зашёл в ущелье и накрыл соседние высоты. Подъём был тяжёлым, пару раз я останавливался, чтобы отдышаться и сделать несколько снимков. Что несёт с собой этот туман? Возможно, дождь или снег. А может, просто сырость и непроглядную мглу. Никто не знает. Погода в горах меняется слишком стремительно, и потому важно быть готовым ко всему. Как и в жизни.

Будущее — туман, и неизвестно, что он принесёт. Мы лишь можем готовиться к нему, делать то, что в наших силах, а в остальном довериться судьбе, произнеся заветное «иншаллах» как напоминание самим себе о том, что всё, что нам нужно, устроится без нашего участия. Так было всегда. Но в век нейросетей и алгоритмических лент, которые расщепляют наше внимание на атомы и бьют в самые больные места, кажется, что эта стратегия больше не работает.

Тут я вспомнил про лекцию Максима, мужа Полины и одного из основателей «Сильно», про искусственный интеллект и будущее, которую он читал нам за пару дней до поездки в Кубачи.

* * *

В один из вечеров я приехал в резиденцию раньше остальных. В лектории никого не было. Я сел за стол, налил себе воды, и стал разглядывать пространство, как в лекторий вошла Полина, руководитель резиденции. Можно было подумать, что она только что вернулась с пробежки: серая спортивная флиска на молнии, тренировочные брюки, на щеках — румянец.

— А ты чего тут один?

— Да вот приехал раньше. Жду Ксению и ребят.

— Пошли покажу тебе мастерскую и познакомлю с Максимом. Посидишь с нами.

— Пошли!

Мы вышли во двор, обогнули здание и вошли с другого торца. Первый этаж этого крыла использовался как склад, и где-то между пыльных ящиков и коробок спряталась уютная полувинтовая лестница, которая вела на второй этаж. Мы поднялись по ней и попали в просторную кухню. Выглядела она футуристично и на первый взгляд скорее походила на галерею современного искусства. Под потолком висела инсталляция из старых флуоресцентных ламп и приглушённо светила фиолетовым цветом. На стенах — кривые зеркала, выполненные из полимера. На подоконниках стояли старинные предметы дагестанского быта, картины и забавные арт-объекты.

Напротив кухни расположилась просторная мастерская с белыми стенами. Слева от входа стоял огромный стол длиной метра четыре, где за тремя мониторами сидел парень с глазами хищного кота и густыми русыми волосами. Это был Максим. Завидев меня, он встал. Мы пожали руки и представились. На одном из мониторов бежали цифры прямо как в фильме «Матрица». Я с улыбкой обратил на это внимание, на что Максим, усмехнувшись, ответил:

— Вот скоро ещё запущу агентов, чтобы работали, и тогда заживём!

Мы подождали остальных ребят, а потом Максим рассказал нам про свой путь от дизайнера до инженера, который может запрограммировать приложение или даже несложного робота без помощи разработчиков. Всё благодаря нейросетям.

Максим верит, что за ИИ будущее, и что те, кто сейчас изучают его на передовой, через 5−10 лет будут задавать правила игры на рынке. А нас ждёт будущее, где люди разделятся на два лагеря: с одной стороны, адепты ИИ, которые строят всю свою жизнь и работу вокруг этой технологии, а с другой стороны — те, кто осознанно выбрал жизнь без ИИ и пытаются противостоять этому неумолимому прогрессу. Пугающая картина.

Возможно, во мне говорит нежелание принять новые правила игры, а может, я просто не хочу по ним играть. Считайте меня наивным романтиком, но я не верю, что ИИ сможет заменить опыт настоящих человеческих отношений. Первую влюблённость. Первый поцелуй. Прыжок с парашютом. Взгляд твоего новорождённого ребёнка. Песни под гитару у костра с друзьями. И не только это. ИИ никогда бы не написал сценарий «Фарго» или повесть «Старик и море». Потому что ИИ ничего не чувствует и не может прожить опыт, который лежит в основе сильной истории и драматургии.

ИИ — это зеркало, в котором отражается опыт всего человечества. Но как часто вы смотритесь в зеркало? Парни пару раз в день, девушки, вероятно, почаще, раз пять-шесть. Попробуйте смотреть на своё отражение непрерывно целый час или каждые пять минут, и довольно скоро вы почувствуете дикую усталость. Нам не свойственно постоянно видеть своё отражение. Именно поэтому так утомляют длительные созвоны в Зуме, когда ваше собственное изображение маячит перед глазами два часа без перерыва. У постоянной переписки с ИИ точно такой же эффект.

Да и потом, разве можно полагаться на чужие знания, когда речь идёт о поиске смыслов и внутренней правды? Использовать ИИ, чтобы избавить себя от рутины и неинтересных задач — логично и правильно. Но спрашивать его «мнение» по каждому вопросу равносильно тому, чтобы спрашивать мнение толпы. Толпа не знает, как вам поступать и что верно для вас. Выкрики из толпы не добавляют ясности и решимости. Наоборот, заставляют сомневаться в себе и запутывают ещё сильнее.

Чтобы наладить свою жизнь, ИИ не нужен. Всё у нас в голове. И вопросы, и ответы.

Ответы приходят к нам, когда мы действуем, полагаясь на свои тело и чуйку, когда мы направляем внимание и усилия в одну точку с намерением что-то изменить в этом мире. Но если связь разума с телом нарушена, то сколько в зеркало не смотрись, ответ не придёт. И ни одна нейросеть не ответит на вопрос, что вам делать с вашей жизнью и как наполнить её смыслом. Ответ знаете только вы.

Будущее — туман, и как и вы я не знаю, что скрывается за его пеленой. Но в одном я уверен: нам ужасно не хватает людей, которые умеют принимать решения и брать за них ответственность. И с годами их дефицит будет ощущаться всё острее и острее. А бежать изо всех сил, чтобы выиграть в гонке за звание «самый эффективный», я не хочу. Я выбираю жить в своём темпе и с опорой на своё видение.

* * *

Черт, какой всё же крутой подъём! Надо передохнуть. Я остановился и присел на корточки напротив развалин дома. Стены, в которой когда-то располагалась входная дверь, больше не было, и дом просматривался насквозь. На полках кухонного гарнитура стояли глиняные горшки и чашки, в окнах блестели острые осколки разбитого стекла.

Всё же в удивительное время мы живём. С одной стороны, роботы пишут за нас тексты и даже проводят собеседования. А с другой, есть вот такие места, как это, и ни одна нейросеть никогда не сможет описать ту глубокую печаль и любовь ко всему человечеству, которую испытываешь здесь, стоя на вершине горы и наблюдая, как горный туман заволакивает заброшенные дома древнего дагестанского села.

10 апреля. Магалы

По возвращении из Кубачи я начал готовиться к выставке. Ксения помогла отобрать снимки, и вечером мы провели внутренний показ. У ребят были сильные и проработанные концепции, а у меня просто куча разношёрстных, несвязанных между собой снимков. Но главное, на моих снимках было мало людей, хотя всё, что меня волнует и увлекает, связано людьми.

Ксения, пролистав мои фото, дала мне совет: «Попробуй выйти в город и поснимать людей. По тем снимкам, что ты уже собрал, видно, что это не ты, не твой голос». Она была права. Меня совершенно не вдохновляло снимать стены или лестницы как Гвидо Гвиди. Я пробовал, но отклика в душе это не находило. А вот людей я мог слушать часами. В их историях я чувствовал жизнь и хотел показать её другим. Но была проблема. До выставки оставался ровно день. И если я хотел показать людей, мне нужно было отснять много портретов. Одно дело снимать родных, друзей и коллег, и совсем другое дело — незнакомцев на улице. Но других вариантов не было.

Следующим утром прежде чем выйти в город с камерой, я остановился перед зеркалом и сказал: «Сегодня ты наблюдатель, исследователь, а не главный герой. Не старайся слишком сильно. Будь прост и доверься городу». После поездки в Кубачи я был опустошён и хотел насытиться этим городом, запомнить ароматы выпечки и кофе на узких улочках, обрывки разговоров проходящих мимо людей, их взгляды, слова и мысли. В тот день я решил стать частью его декорацией.

* * *

В Дербенте много красивых мест. Но у меня не было времени заново обойти весь город. Нужно было выбрать одно место или район. Мой выбор пал на магалы, старую часть города, раскинувшуюся меж двух стен, которые спускаются от древней крепости Нарын-кала к морю. Магалы берут своё начало от площади Ленина и тянутся вверх до самой крепости. Если бы я писал историю современного Дербента, я бы начал отсюда.

Первый час я бесцельно бродил по улочкам 1-го магала, пока не вышел на площадь Ленина. Здесь мне повезло в первый раз. Напротив памятника Ленину стоял старик, имя которого я сейчас не вспомню, зато помню наш разговор. Он стоял лицом к морю и растерянно смотрел вдаль. Внезапно он сам подошёл ко мне и заговорил:

— Вижу вы гость. Откуда приехали?

— Тюмень, Сибирь.

— О, добро пожаловать! Как вам наш город?

— Очень нравится. Люди хорошие.

— Нет, народ у нас в самом деле добрый, но иногда диковатый. Бывает, ящеры двухголовые попадаются или ещё какие проходимцы. Но вы не обращайте внимание на таких. Большинство и в самом деле хорошие. А в советское время были ещё лучше!

— Скучаете по СССР?

— Конечно! Вот раньше я получал зарплату достойную, сейчас бы пенсию получал. У меня, знаешь, джип-мип нету. А сейчас глянешь, папенькин сынок, вчера школу закончил, уже на «танке» разъезжает как король мира. Это разве правильно? Вот у Ленина правильные были идеи всё-таки. Не туда мы свернули.

Я промолчал. Я не хотел, чтоб наш разговор скатился к обсуждению недостатков капитализма. Старик снова посмотрел куда-то вдаль и сменил тему:

— А я вот приехал в кожный диспансер. У меня вон что вылезло. Это всё от нервов. Племянник у меня на фронте пропал. Два месяца никаких новостей.

Он снял кепку и ткнул пальцем в красные пятна на его блестящей, лысой голове. Я посочувствовал ему и пожелал выздоровления.

— Надеюсь, племянник выйдет на связь.

— Эх… А чего мы тут стоим, поехали ко мне пить чай?

— Можно. А где вы живёте?

— Да тут недалеко в деревне, пара часов на такси от Дербента!

— Кхм, спасибо большое за приглашение… Но я не смогу. Мне нужно остаться в городе.

Его приглашение было искренним, и, вероятно, потому он принял мой отказ так же легко, как и предложил выпить чаю. Я совершенно растерялся и забыл его сфотографировать. Вспомнил я об этом, уже когда такси отъехало от площади и повезло его домой, в родную деревню.

* * *

Тот старик на площади Ленина вселил в моё сердце надежду, что мне таки удастся отснять хотя бы парочку приличных портретов, и сделать это не исподтишка. В тот день я снял портреты восьми человек, и все парные! Единственное, о чём я жалею, что в тот день не взял с собой полноформатную зеркалку, а пошёл налегке, чтобы поберечь силы, и снимал на телефон и плёночный «Олимпус». Но несмотря на это люди на тех снимках получились такими же тёплыми, добрыми и искренними, какими я запомнил их на улицах старого Дербента.

Врачи кожно-венерологического диспансера; азербайджанка Сабина и её подруга, которые торгуют вещами на местном рынке; Юсуф, участник СВО, с его женой; и девчонки, у которых я купил украшение из бисера для своей жены. С каждым из них я провёл считанные минуты, но я помню эти мгновения как сейчас. Помню их лица, их улыбки, их смущение перед камерой и намерение прийти на помощь, «если вдруг что». Эта отзывчивость и открытость тронули меня и запали в сердце. И я рад, что смог запечатлеть свет этих людей и что каждый житель Дербента может прийти в резиденцию «Сильно» на Автовокзальную, 16 и посмотреть на свой город моими глазами.

* * *

В день выставки кураторы попросили подписать мою работу. Вот что я написал:

Каждый человек приходит в этот мир с собственным светом. И каждый светит по-разному. Кто-то как факел ведёт людей сквозь тьму. Кто-то — костёр, вокруг которого собираются другие. А кто-то — огромная, сияющая звезда, согревающая целую планету.

У каждого человека — разный масштаб мышления, и оттого разная сила света. Но светят все без исключения. Вопрос в том, что мы делаем со своим светом, куда мы его направляем. Найти свет в себе и познать его силу — возможно, самая сложная задача в жизни.

В Дагестане я встретил много по-настоящему сильных людей, которые и в трудных, и в самых обыденных ситуациях согревают других своим светом.

18 апреля. Эпилог

Давным-давно задумал я
Взглянуть на дальние поля,
Узнать, прекрасна ли земля,
Узнать, для воли иль тюрьмы
На этот свет родимся мы.

Михаил Лермонтов, «Мцыри»

* * *



Уже три дня, как мы вернулись из Дербента в Тюмень, а чувство такое, что мы пробыли там целый год. Так много впечатлений, встреч, добрых глаз и тёплых объятий осталось в памяти. Дагестан зажёг на карте моего сердца новые огни, и я надеюсь, следующей зимой, мне будет не так холодно. Чёрт, кажется, я уже скучаю! Значит, пора заканчивать.

* * *

Считается, что мы путешествуем, чтобы узнать мир. Но я думаю, что на самом деле мы путешествуем, чтобы узнать себя. Проверить себя на прочность и увидеть, чего мы стоим без привычных нам удобств, титулов, медалей и статуса.

Кто я, если забрать у меня всё наносное и оставить лишь суть?

Ради ответа на этот вопрос мы выходим в мир, на горную тропу, и идём, пока не получим ответ. Но даже однажды найдя ответ, мы будем делать это снова и снова, чтобы проверить, не изменился ли он. По-прежнему ли я всё ещё я? Не растерял ли я себя в погоне за славой и деньгами?

Так или иначе каждый из нас ищет ответы на эти вопросы. Они — часть человеческой природы. И, вероятно, именно этот процесс поиска, это стремление навстречу неизвестному и делают нас сложными, противоречивыми и интересными. Именно этот поиск внутренней правды и делает нас людьми. А без него, кто мы?